Make federation sexy again. Александра Гармажапова — о том, как устроить Россию после Путина

Вы часто говорите, что Россия после Путина либо станет настоящей федерацией, либо снова воспроизведет империю. Почему вы считаете, нет третьего пути?

— Чтобы изменить свое имперское прошлое, для начала его нужно осознать. Я пока не наблюдаю такого осознания ни внутри России, ни среди антивоенного продемократического комьюнити за рубежом. Поэтому мы либо с высокой долей вероятности построим империю 2.0, либо все-таки придем к пониманию, что нужно совершить первый шаг к осознанию имперского прошлого и того, что Россия изначально построена по принципу империи.

Многие демократы уверены, что сначала нужно сменить режим, а потом обсуждать устройство страны. Почему, на твой взгляд, этот разговор все-таки нельзя откладывать?

— Потому что изначально федерация — это содружество, сообщество территориальных образований, народов, которые изначально реализовали свое право на самоопределение. То есть они согласились в рамках демократических процедур быть вместе.

Технически да, может, насильственно объединенные какие-то куски земли могут называться федерацией, но по сути своей, по духу — нет. Россия называется Российской Федерацией, но мы не слышали, чтобы эти народы объединялись по принципу добровольности. Поэтому я думаю, что нужно восстановить правильную хронологию, не пытаться сначала построить крышу дома, а потом думать про основу. Иначе этот дом развалится.

Сейчас российскую модель устройства вообще нельзя называть федерацией?

— Думаю, да. Мы изначально потребовали рефедерализации Российской Федерации именно потому, что Россия сама назвала себя федерацией. Что называется, соблюдайте ваши законы, вашу Конституцию. Если вы называетесь федерацией, вы должны соответствовать духу и букве федерации. Но в ситуации с Российской Федерацией это не так ни по духу, что самое базовое, ни по букве.

Как должна выглядеть настоящая федерация: какие полномочия должны остаться у центра, а какие должны перейти регионам и даже уровню ниже — муниципалитетам?

— В идеале федерация должна быть выстроена как в Германии — на уровне муниципалитетов.

Вернемся к вопросу о духе федерации. Дух федерации — это равноправие. В Российской федерации его нет. Есть Москва — она главная, есть Петербург — чуть менее главный, и все остальные, чья задача — обслуживать интересы Москвы. Изначально это неравноправные отношения.

В идеальном будущем регионы должны быть равноправны, иметь свои источники финансирования. Критики этой концепции говорят, что регионы зарабатывают по-разному. Действительно, необходимы меры для выравнивания ситуации. С другой стороны, многие нефтедобывающие и  газодобывающие компании зарегистрированы в Москве или Петербурге и платят налоги там — это изначально несправедливо. На общие нужды типа обороны деньги регионов должны уходить в федеральный центр.

Регионы должны иметь право определять свои приоритеты: социальные, культурные, языковые. У нас на бумаге это так, но, по факту, все определяет Москва. Согласно Конституции Республики Бурятия, глава республики должен владеть двумя языками — русским и бурятским. Действующий глава Александр Цыденов не владеет бурятским языком. Пытался учить, но не вышло. Тем не менее он возглавляет регион, потому что так решил центр, так назначил Путин.

Сторонники сильной вертикали власти говорят, что чем больше полномочий дашь регионам, тем это сильнее ослабит государство. А вы как считаете?

— Я не вижу, чтобы сегодня Россия была сильным, процветающим, успешным государством. Все-таки, если так получается, может быть, пора изменить конструкцию? Но мне не понятны две крайности.

С одной стороны, у нас есть радикальные деколонизаторы, еще их называют сепаратистами. Они говорят, что Россия — это империя и тюрьма народов, Россия должна распасться, и мы должны сделать все, чтобы она развалилась. Эти люди не отвечают на вопросы, связанные с жителями этих территорий. Вдруг они не захотят отделяться? А как должен решаться вопрос спорных границ, например, как Пригородный район между Ингушетией и Северной Осетией? У меня много вопросов к таким людям. Тем более что многие из них имеют гражданство других стран, США или Германии, и не планируют возвращаться в родные регионы, чтобы заниматься там строительством независимых государств.

С другой стороны, есть другие персоны, чьи фамилии я не буду называть, чтобы не придавать им лишнюю узнаваемость. Они категорически отрицают любую вероятность изменения границ Российской Федерации. Их трясет, когда заходит речь о том, что Россия может стать меньше, чем страна на одну шестую суши. Мне это тоже не понятно. Если люди в каком-либо регионе — любом, не только в национальных республиках, — захотят в рамках цивилизованных процедур реализовать свое право на самоопределение, почему они не могут это сделать? Я не вижу огромной трагедии в том, что Россия может уменьшиться.

В идеале мы должны говорить о том, что можно сделать, чтобы люди не хотели выходить из состава федерации, потому что у них была бы классная, успешная жизнь. Есть принцип, с которым я согласна: make federation sexy again. Только без again в случае с Российской Федерацией. То есть вместо того, чтобы любыми путями сохранять РФ в нынешних границах, нужно сделать так, чтобы регионы хотели в ней остаться, тянулись к успешной модели.

Слово “деколонизация”: что с ним не так? Кажется, каждый человек вкладывает в него свое представление.

— По этой причине я предпочитаю слова “децентрализация” и “деимпериализация”, но не “деколонизация”. Мне кажется, термин был опошлен в том числе представителями радикального крыла, которые, выступая за распад России, стали говорить, что они выступают за деколонизацию.

Обыватели не обязаны хорошо разбираться в этой теме. Им не обязательно знать, что такое деколонизация, если они далеки от этой проблемы. Как правило, человек читает по верхам медиа и видит, что какие-то люди рисуют карту распада России и называют себя деколониальными активистами. У него возникает впечатление, что деколонизаторы — это странные люди.

Как я понимаю, деколонизация изначально предполагает как независимость субъекта, так и деимпериализацию сознания. Каждый использует термин так, как хочет. Но обыватель не понимает разницы, ему кажется, что деколонизаторы либо призывают к распаду России, либо ноют, что их притесняют.

Как я сказала, федеральный центр должен сделать федерацию такой, чтобы люди захотели в ней жить. Но и деколониальные активисты должны сделать свои идеи привлекательными. Возможно, им стоит поработать в крупных международных бизнесах, научиться маркетинговым стратегиям и пиару, чтобы потом попробовать переложить этот бизнес-опыт на свою деятельность. Как вариант.

Южнокорейская группа BTS, популярная сейчас в мире, выпустила альбом Arirang. Вообще, Arirang — это неофициальный гимн, народная песня, символизирующая стойкость и силу корейского народа. Особенно часто корейцы пели эту песню в период колонизации Японской империей, когда им запрещалось говорить на корейском языке. На гастролях BTS в Японии огромный стадион японцев исполнял Arirang на корейском. На мой взгляд, это пример мягкой силы — когда ты не стоишь с протянутой рукой, а создаешь продукт, за которым следуют другие. Мне кажется, важно опираться на подобные успешные кейсы. В частности, есть Арсен Томский, представитель народа саха. Он основал международный децентрализованный сервис пассажирских перевозок inDrive. Можно смотреть на его пример и понимать, как можно продвигать свой регион, поскольку inDrive подчеркивает происхождение компании.

В обществе продолжается обсуждение, как правильно называть коренные народы. “Малые народы”, “меньшинства” — так говорить уже запрещено. В какой точке дискуссии мы сейчас находимся?

— В этой дискуссии мы находимся на уровне дискуссии. Я много спорю с представителями крупных коренных народов, которые считают, что нельзя говорить “коренные и малочисленные народы”, потому что “малочисленные” — это навязанный колониальный термин. При этом я общаюсь с активистом Павлом Суляндзигой, представителем народа удэге, и знаю, что он использует это слово. Почему? Потому что оно подчеркивает уязвимость малочисленных народов. Невозможно сопоставить уязвимость бурят, которых в России около полумиллиона, и уязвимость ительменов, долган, юкагиров, когда численность народа — до 3 тыс. человек. Крупные коренные народы пытаются продвигать свои представления и могут применять колониальный подход по отношению к более малочисленным группам.

Получается, что одновременно с разговором о колониальной политике Москвы нужно признавать, что внутри самих национальных республик тоже существовала дискриминация малочисленных народов?

— В республике Бурятия коренной народ сойоты подвергался бурятизации, если можно так выразиться. В какой-то момент везде стало говориться, что сойоты — это те же буряты, просто немножко отличаются. В Бурятском государственном университете была преподавательница эвенка, которую буллили коллеги-буряты, говоря, что литературы эвенков не существует. Павел Суляндзига ездил туда разбираться, что происходит.

Где проходит граница между правом на самоопределение и угрозой войны за границы?

— Думаю, для начала нужно научиться разговаривать об этом спокойно. Вот Путин сказал, что распад Советского Союза был главной геополитической катастрофой XX века. Мне кажется, у некоторых представителей российской оппозиции похожий взгляд на то, что может случиться в Российской Федерации. На мой взгляд, стоит развивать в себе политическую культуру и учиться воспринимать любые сценарии. Понятно, что это процесс небыстрый.

Я считаю, что будущее республики Бурятия должны определять сами жители Бурятии. Это не должны делать те, кто не живет и не собирается там жить. Но если само население — кстати, там 30% бурят и 70% условно русских — захочет обрести независимость, почему мы должны всеми силами их удерживать? Если ты против — агитируй людей за другую позицию. Но насильно мил не будешь в любом случае.

Мне кажется, очень много идет навязанного сверху. Имею в виду не только Кремль, но и западные институты, которые продвигают повестку, которая мне не близка. Когда выступаешь на международных мероприятиях, там обычно идут доклады российского антивоенного движения, потом представителей ЛГБТ, потом феминисток, потом — indigenous people [коренных народов]. Как будто тебя загоняют в гетто, где ты по правилам должен сказать что-то, что тебе уже навязали. Например, от меня ждут выступлений про коренные народы, непропорциональную мобилизацию и так далее, в то время как я хочу сказать про политзаключенных, особенно малоизвестных, вне зависимости от их национальной принадлежности. Это напоминает мне другой случай с корейской группой BTS. Они претендовали на “Грэмми”, но комитет не хотел давать основную премию, поэтому придумал новую категорию «Лучшее исполнение азиатской поп-музыки». У меня периодически возникает впечатление, что я выступаю в такой отдельной номинации, и больше меня никуда не пропускают. Это уже делает разговор о будущем Российской Федерации крайне неравноправным и несправедливым.

Особенно важно обращать внимание не на публичную риторику, а на поведение представителей российской оппозиции за рубежом. У многих представителей из Москвы очень высокомерное отношение к людям из регионов. Они изначально разговаривают с ними сверху вниз и очень теряются, когда ты отвечаешь, что указывать тебе они не будут. По этим признакам можно понять, что люди по-прежнему живут в парадигме, когда Москва главная, а мнение остальных не спрашивали.

Категоричность позволяет упрощать. Мы помним миф о “боевых бурятах Путина” — почему за него так зацепились журналисты? Сейчас эта история утихла?

— К счастью, по большей части эта история забылась, о ней стали говорить меньше. Но тогда, на первом этапе, была экзотизация. На бурят навешивали дополнительные черты, якобы они воины, изначально более жестокие люди, что им проще убивать славян, потому что они не чувствуют общности с ними. Думаю, в какой-то момент это было выгодно украинцам, поскольку их концепция строилась на том, что Киевская Русь сопротивляется Орде и что Россия — это изначально Азия, потомки монголов и захватчиков.

Подход был максимально расистским, ксенофобским, и журналисты сыграли в этом огромную роль, к сожалению. Другой момент, что я не могу снимать ответственность с участников полномасштабного вторжения [в Украину] из числа бурят. Безусловно, буряты такие же люди, как и все, и точно так же могут совершать злодеяния.

Также я хочу обратить внимание на то, что Папа Римский Франциск заявил, что якобы самые жестокие преступления в Украине совершают чеченцы и буряты, поскольку они не приверженцы христианской культуры. Это было странно услышать из уст религиозного лидера.

При этом важно обратить внимание, что Далай-лама XIV, кроме пространного заявления, сделанного в феврале 2022 года, никак не комментировал вторжение России в Украину. Российские буддисты, в частности, калмыки, тувинцы и буряты, придерживаются тибетского течения буддизма, и для них Далай-лама является религиозным лидером. Если бы он публично выступил с призывом к российским буддистам не участвовать в полномасштабном вторжении, его заявление было бы очень сильным. Но он этого ни разу не сделал. И мне кажется, что с него нельзя снимать ответственность.

Вы уверены, что России было бы неплохо брать пример с молодых азиатских демократий. Почему?

— Меня всегда триггерило, когда на крупных международных мероприятиях представители, в том числе российского продемократического движения, выходили и говорили, что Россия — это Европа, а не какая-то там азиатчина. Слово «азиатчина» во мне всегда откликалось болью, потому что я азиатка, для меня моя идентичность важна, и я не понимаю, почему деятель из Москвы или из Петербурга пытается сказать, что у меня какая-то не та идентичность.

Я изучала опыт Южной Кореи и Японии. Южная Корея многими воспринимается как страна, которой США подарили демократию, а Северная Корея — как продукт Советского Союза. Опыт обеих Корей очень важен, потому что доказывает: нет никакого рабского сознания, никакой ДНК, предполагающей определенное поведение, так как и там, и там живут корейцы.

В ситуации с Южной Кореей часто забывают, что там было несколько военных переворотов, были военные диктаторы. Демократические процессы начались там в 1988 году. После протестов были объявлены первые демократические президентские выборы, на которых демократический кандидат не смог выиграть, потому что там два основных лидера оппозиции с фамилией Ким переругались между собой, оба выдвинулись и раскололи протестный электорат. Суть заключается в том, что основные перемены и реформы были заложены в 1990-е годы. Южная Корея развивалась параллельно с Российской Федерацией, но мы видим, кто где сейчас находится.

С точки зрения культуры Россия — это Евразия, она объединяет в себе две части. Она похожа на ребенка из смешанной семьи, пытающегося выбрать, кого он больше любит — папу-европейца или маму-азиатку, и в результате получающего психологическую травму, вместо того чтобы принять две идентичности и понять, что они делают его сильнее, а не слабее.

Когда я выступала по теме внутренних репрессий в России, говорила, что важно взаимодействовать с азиатскими демократиями, потому что представители коренных народов из азиатской части РФ чаще бегут от преследования все-таки в Азию, которая ближе, а не в Европу. Недавно я общалась с парнем. Он монгол из Монголии. Было интересное ощущение от того, что нам не нужно объяснять друг другу традиции — у нас один бэкграунд. Мы друг друга поймем лучше, чем нас поймут те, кто живет в Москве или Петербурге.

Здоровый подход — не пытаться смешивать в себе две идентичности, а сделать мост между ними.

Если представить, что лет через 20 Россия станет действительно демократической федерацией, по какому признаку вы поймете, что этот переход состоялся?

— Мы поймём, что Россия состоялась как успешное развитое государство, когда люди будут друг к другу добрее. Это не связано только с отношением к коренным народам или к тому, что проблема расизма и ксенофобии будет признана, начнется борьба с ней. К сожалению, в России очень высокий уровень бытовой агрессии. Люди зачастую плохо друг к другу относятся. Я об этом долго не задумывалась, пока не столкнулась с двумя ситуациями.

Я была на концерте Стинга в США и постоянно задевала сумкой женщину, которая находилась рядом. Она мне несколько раз об этом сказала, но я не знала, куда деть эту сумку. После концерта я извинилась перед ней, а она улыбнулась и ответила: ничего страшного, мы классно провели время, был такой хороший концерт. Это было искренне и спокойно сказано, я ушла в хорошем настроении.

Спустя несколько дней я пошла на концерт российской исполнительницы и почти сразу услышала перед собой ругань людей — кто-то кого-то толкнул. Там звучали реплики в стиле “я тебе сейчас в морду дам”, “я сейчас охранника вызову” и так далее. Сначала я поняла, что давно такого не слышала, а потом — что я опасаюсь этих людей. Так я и задумалась: главное, что хотелось бы изменить в сознании россиян — отношение друг к другу.

Я не согласна с теми, кто говорит, что россияне такие, потому что им живется и жилось тяжело и нестабильно. Возьмем тот же Казахстан — я жила там два месяца в 2022 году. Там люди приятные и отзывчивые, они готовы тебе помочь. Я выглядела для них как казашка, они обращались ко мне на казахском языке, поэтому нельзя сказать, что было отношение ко мне как к туристу. Они готовы друг другу помогать. В России с этим проблемы. Когда ты поднимаешь эту проблему в разговоре с россиянами, они начинают очень агрессивно отвечать, подтверждая своим поведением, что это не выдумка. Поэтому я бы посчитала, что Россия изменилась, когда люди стали бы иначе друг к другу относиться.