Уехать или остаться? Интервью социолога о страхах и выживании россиян по обе стороны границы

Почему в одинаковых обстоятельствах одни россияне принимают решение уехать, а другие — остаться?

 

— Для меня деление на уехавших и оставшихся странное, потому что уехать не так-то просто, нужна некоторая склонность к авантюризму. Это отчасти противоестественное решение — человеку спокойнее оставаться в своем доме даже в условиях диктатуры. Потому что у него есть родственники и работа, есть о ком заботиться. Мало ли что еще может людей удерживать.

Почему все 146 миллионов россиян не уехали? Во-первых, какая страна готова принять такое количество населения? Во-вторых, всегда уезжает небольшая часть, ведь впереди риски, неизвестность, неопределенность. Тем более в сегодняшнем сложном мире. Очень многие из моих респондентов сменили к настоящему времени четыре-пять стран, потому что менялось законодательство принимающих государств. Поэтому мы можем говорить только о тех людях, которые действительно хотели бы уехать, но их что-то ограничивает.

Что больше всего влияет на решение уехать: материальное — безопасность, деньги, или философское и ценностное — поиск свободы и желание освободиться от страхов?

 

— Как правило, сочетаются несколько мотивов и факторов. Много людей уехали, чтобы лучше зарабатывать, потому что есть серый рынок, поставки через Казахстан и так далее. Они молодцы, что уехали, и не молодцы, что усиливают режим.

Уезжать проще, когда тебя релоцирует компания. Релокантов очень мало, это в основном айтишники. Они получили работу, но при них оказались женщины, которые в России чем-то руководили и что-то делали, а за границей оказались в статусе жены своего мужа. А они не об этом мечтали. 

Некоторые брали рюкзак и уезжали в знак протеста. Многим пришлось вернуться, потому что в марте 2022 года Visa и MasterCard заблокировали карты россиян за границей.

Важна внутренняя решимость, когда люди уехали и идейно преодолевают все трудности. Как мне сказал один респондент: “Я уехал из чувства отвращения к режиму”. Я спросила его: “Как вы считаете, почему другие возвращаются, а вы нет?” Он находился в объективно сложной ситуации, у него отсутствовал запас финансовой прочности. Он сказал, что, наверное, те люди уезжали из чувства страха перед мобилизацией и закрытием границ. Страх проходит быстро, а вот отвращение — нет. В этом плане ему легче, он понимает, что не может вернуться на родину — его на нее стошнит в прямом смысле слова. Но масса людей думает про комфорт. Взрослые люди сами определяют, что для них лучше.

Можно ли говорить, что оставаться в России – это тоже своего рода жизненная стратегия?

 

— Есть понятие внутренней эмиграции, когда люди предпочитают закрыть глаза на происходящее и жить свою маленькую жизнь. Это один из способов выживания в диктатуре, потому что если все время расчесывать раны и выцарапывать себе глаза, можно не дожить до ее конца. Включение режима самосохранения — это нормально.

Уехавшие люди учили новый язык, адаптировались к новой реальности. Но и внутри России нужно было учить новый язык — все эти “хлопки” [вместо взрывов] и так далее, приходилось подстраиваться под другую действительность, учить детей не говорить лишнего в школе. Это большая тяжелая работа. Особенно для людей, не принимающих ни войну, ни режим, вынужденных скрываться. Один респондент сравнил себя с рыбой, которая залегла под большую глубоководную корягу и вынуждена лежать, пока не наступят светлые времена и можно будет выплыть.

“Остались ради комфортной жизни”, — легко сказать. Ну да, кто-то зарабатывает на войне. Но масса людей вынуждены либо уходить во внутреннюю эмиграцию, либо ждать лучших времен для отъезда. Они остаются в России, но думают про условную Германию, учат язык.

Есть очень много сценариев внутри страны и очень много сценариев вовне страны. Кто-то уехал зашибать деньгу, кто-то остается из желания поддержать своих учеников, пациентов, родственников. Бывает, что пожилая женщина отправила своих сыновей за границу, но сама остается, потому что они еще не встали на ноги, а она не хочет становиться для них обузой.

Я понимаю селебрити, ЛОМов, которые упрощают: остался — значит, поддерживаешь режим, уехал — значит, молодец. Но жизнь сложнее.

Международные медийные нарративы часто представляют российское общество как монолитное и лояльное режиму, опираясь на опросы, полученные в условиях жестких государственных репрессий. Что не так с этими вопросами — и как работаете вы, получая в итоге совершенно другие результаты?

 

— Прикол такой у политиков — брать данные, сделанные в России государственными центрами, и махать ими, как флагом, говоря, что 86% населения поддерживает режим и войну.

Опросы ведутся в ситуации, когда респонденты не защищены. Номер телефона связан с паспортными данными. Вокруг много мошенников — непонятно, кто именно звонит. Если смело заявить о своей гражданской позиции, нельзя быть уверенным, что это пройдет бесследно. Мы достоверно не знаем, приходили ли [силовики] за кем-то после участия в соцопросе. Социологической тайны, в отличие от медицинской, нет. Поэтому люди и отвечают одобрямсом, ведь альтернатива — на десять лет сесть.

Плохо, когда внешние политики неэтично опираются на эти данные, потому что в любом репрессивном режиме социология покажет бесконечную поддержку вождя. Такие данные страшно полезны для манипулирования общественным мнением, чтобы люди извне ненавидели россиян, а сами россияне думали, что с ними что-то не так, раз 86% одобряют, а они лично — нет.

С моей точки зрения, исследования можно продолжать, и мы продолжаем их, хотя не можем делать поквартирные опросы или телефонные, или попытки взять данные в соцмедиа, потому что люди аккуратно ставят лайки и почти не пишут комментарии. Но мы можем брать интервью плюс работать с коллегами-социологами внутри России, которые наблюдают реальность и готовы давать комментарии. Есть косвенные данные — сравнение объема донатов на войну и донатов погорельцам, например. Через тысячи людей-эмигрантов или собирающихся эмигрировать мы вышли на их окружение, оставляем открытые вопросы. Плюс мы проводим методологический эксперимент — чат, где можно поговорить с любым человеком без модерации и узнать его боли. Пока не могу сказать, что он проходит блестяще.

Люди, которые обладают рефлексией, настроены оппозиционно и готовы говорить, — бесценный материал, который дает нам много информации о происходящем с россиянами и их окружением и о том, как они это интерпретируют.

Чего люди боятся? Почему хотят уехать или почему выбирают режим “замри”, если остаются?

 

— Страхов всего 20, в основном они связаны с ролями, которые люди проживают: у матери – один страх, у дочери – другой, у человека, который должен зарабатывать деньги, — третий.

Самые распространенные страхи — бросить пожилых родителей и не справиться с маленькими детьми в эмиграции. Причем одна и та же роль может диктовать противоположные решения. Например, женщина хочет лучшего будущего для своих детей и уезжает, считая, что в российской школе им не место. Другая женщина, наоборот, оставляет детей в лучшей школе в России, говоря, что в Сербии или Черногории их ничему не научат.

Страх, ограничивающий решение уехать, — неизвестность будущего. Уже много людей вернулись в Россию и рассказали, что у них возникли проблемы с визами, несмотря на желание вносить свой вклад в принимающую страну. Такие люди становятся инфлюенсерами и подрубают крылья тем, кто собирался уехать. 

Есть страх отвержения — что тебя не примут, что за границей россиян ненавидят, что вернувшихся будут осуждать на родине. Одна женщина из университетской среды сказала: “Вот эти поуехавшие возвращаются и думают, что к ним и их детям будут относиться как раньше. Нет, конечно, мы будем их презирать”.

Недавно брала интервью у жительницы Амурской области. Предел мечтаний там — переехать из села в большой город. Потому что в самом селе даже магазина нет. Единственная работа — железнодорожный узел. Мужчины пьют, полная безнадега. Я спросила респондентку, как она узнает о новостях в мире. Она ответила, что никак: “А чего интересоваться, если я в этом мире не жила и жить не буду?” Идея уехать из страны очень далека от нее, она не представляет, как это сделать со своим неполным образованием, хотя происходящее вокруг ей не нравится.

Насколько внутри России силен страх оказаться без информации?

 

— Блокировка Телеграма весной 2026 года для многих людей, как хорошо сформулировал один респондент, стала той соломинкой, которая переломила хребет верблюду.

У тех, кто еще думал, что, может быть, все закончится и обойдется, появился страх оказаться в информационной изоляции и страх железного занавеса. Боязнь Чебурнета стала одним из топовых стимулов для отъезда. Как минимум, это видно по статистике поисковых запросов. 

Россия разнообразная, и у жителей разных городов и регионов страхи разные. Владивосток говорит, что у них ничего не блокируют, к ним ничего не долетает. Нальчик больше всего боится исламизации. 

Женщина из Амурской области, которая боится, что не переедет из села в город, конечно, смотрит заблокированный YouTube, но ей интересны видео, как накормить семью с детьми на очень маленький бюджет. Это ее основная сфера интересов, потому что цены, по ее ощущениям, поднялись на 70%, и все ее время уходит на то, чтобы выкарабкаться из нищеты.

Люди, которые не хотят обслуживать и поддерживать войну, вынуждены искать новые средства коммуникации. Как они находят “своих” и формируют доверие в условиях страхов?

 

— Режим удерживается во многом благодаря тому, что создает атмосферу недоверия, чтобы люди подозревали друг друга, боялись, думали: “Вдруг мы пойдем писать письма политзаключенным, а там какой-нибудь гэбист нас сфотографирует”. При этом вечера писем политзаключенным — точка сборки единомышленников.

Есть подпольные выставки, концерты, квартирники. Люди собираются на кухнях, коллаборируются с уехавшими, устраивают посиделки. Однажды шашлыки у кого-то растянулись на десять часов. В таких случаях небольшая группа становится сверхценной, потому что помогает удерживаться в рамках здравого смысла и не терять рассудок. Доверие — базовая потребность человека, без него он начинает разрушаться.

Люди узнают “своих” по-разному. Одна респондентка в столовой медицинского учреждения задала вопрос — каких блогеров читают и смотрят окружающие. Одна из собеседниц назвала Екатерину Шульман. Преподаватель университета стал обращать внимание на шнурки у студентов, потому что на них могут попадаться интересные детали — например, вышитое слово “свобода”. Людей выдают движения, жесты — по реакции человека на плакат с солдатами видно, как он относится к войне.

Россияне стали более наблюдательными, и сети доверия они выстраивают аккуратнее. Например, аккуратно прощупывают почву, созваниваясь с родственниками в праздники — не изменилась ли у тех позиция, пока они не общались.

Я вижу, что с реальностью проще справляться тем, кто помогает детским домам, пишет письма политзаключенным, участвует в других активностях рядом с людьми похожих взглядов. Но есть и пример одинокого человека, который включает на YouTube, например, выпуск Кирилла Мартынова, ставит его на паузу и говорит вслух: “Нет, Кирилл, ты не прав, я чувствую по-другому”. Потому что больше не с кем поговорить.

Что вам как исследователю дает надежду, что, несмотря на репрессии и многочисленные страхи, люди смогут сохранить достоинство и здравый смысл, вернуть себе контроль над жизнью?

 

— Я вижу очень много людей, которые остались в России и смогли сохранить чувство свободы, внутреннего достоинства. Это не так-то просто сделать внутри режима, когда пропаганда так или иначе оказывает на тебя влияние.

Я вижу крутые образцы искусства, которые появляются подпольно. Политиканы, рассуждающие, что все в России умерло, не представляют, насколько мощные вещи появляются и насколько сильные люди их создают. Я видела фотографии многих мест, которые мне хочется посетить — остается только восхищаться, гордиться и верить, что скоро ситуация изменится, и все это станет видимым.

Сейчас рождается очень много всего великого, что, мне кажется, станет опорой для будущего. Я искренне слежу за тем, что происходит в регионах.