Исправляет ли российская тюрьма? Можно ли говорить о политике за решеткой? Десять наивных вопросов Ольге Романовой

Правда ли, что российская тюрьма — это наследница ГУЛАГА?

 

— Не совсем так. Скорее, это наследница системы концлагерей, придуманных англичанами во время англо-бурской войны в Южной Африке. Именно ГУЛАГ перенял эту модель, а не царскую каторгу. А современная российская тюрьма уже унаследовала ГУЛАГ.

— Но ведь в конце XIX – начале XX века тюрьмы выглядели иначе. Говорят, заключенных тогда иногда даже отпускали ненадолго домой. Когда все изменилось?

— Все зависело от сословия. К дворянам и мещанам относились мягче: вспомним Ленина — он поехал в ссылку с невестой, роялем и будущей тещей, получал деньги, мог свободно перемещаться в пределах местности.

А вот для крестьян и простых горожан это была каторга — как у Достоевского в «Записках из Мертвого дома» или у Чехова в «Сахалине». Дворяне редко совершали тяжкие преступления, а если и совершали, старались скрыть — «социально близкие».

В целом тюрьмы не были гуманнее, гуманнее было отношение общества. Недаром по Владимирскому тракту каторжников гнали в Сибирь именно по воскресеньям: люди выходили на дорогу, приносили еду, одежду. Среди дворян считалось хорошим тоном помогать узникам.

— А что из системы ГУЛАГа до сих пор сохранилось в нынешнем ФСИН?

— Почти все. Прежде всего география: лагеря по-прежнему выносят в глушь. Экономика: рабский труд остался, только если раньше он был «на народное хозяйство», то теперь — «на карман» начальства и аффилированных лиц, чаще всего из прокуратуры, реже из ФСБ. Административная логика тоже сохранилась.

Появился тюремный бизнес. Если раньше работа колоний формально была «на страну», то теперь тюрьма — это, по сути, частная компания, имеющая прибыль.

И при этом никто не ставит перед российской пенитенциарной системой цель исправления человека.

Кто и зачем идет работать в российские тюрьмы?

 

— В тюрьмы идут не по призванию, а от безысходности. Потому что в иерархии силовиков ФСИН — самая младшая категория. Иерархия выглядит так: академия ФСБ, потом внешняя разведка, затем Главное разведуправление, обычное ФСБ, антитеррористические подразделения, потом армия, полиция, судебные приставы… И только после этого — ФСИН.

И по зарплатам, и по престижу, и по отношению общества — это самое дно. То есть если ты нигде больше не пригодился, идешь во ФСИН.

Плюс играет территориальный фактор. В России, опять же, привет ГУЛАГу, колонии очень часто становятся градо- или поселкообразующим предприятием. Маленький город, поселок — и работы больше нет. Вот отсюда и «славные трудовые династии». Поселок Харп — яркий пример.

— Хочу уточнить про сотрудников. Почему многие из них уже через короткое время во ФСИН озлобляются, позволяют себе пытки? Что там происходит внутри?

— Это происходит не «через время», а сразу. Во-первых, это трудовые династии, передача из поколения в поколение. Помню, в Коми еще в мирные годы открыли памятный камень: «Здесь в 1937 году деды заложили первую колонию». Тогда общество возмутилось, а теперь это — в порядке вещей. Для династий это традиция: они иначе работать не умеют.

Во-вторых, у сотрудников установка: «тюрьма — не санаторий, мы имеем дело с преступником».

В-третьих, это разрешено. Когда приняли закон «о противодействии пыткам», я в ужасе ждала: любой такой закон в нашей системе не запрещает, а, наоборот, узаконивает практику. Так и случилось.

Новый сотрудник может прийти с благими намерениями, но быстро получает по голове: «наши вековые традиции нарушать не будешь». И раздвигает свои моральные рамки в сторону пыток.

В нормальных системах на первом месте стоит профессионализм, на втором — гуманизм, дальше — права человека и принципы Нельсона Манделы. А у нас? «Будь патриотом, люби Родину». И на практике — учат бить так, чтобы следов не оставалось.

Что делает тюремный цензор?

 

— Все зависит от конкретного человека: от смены, от настроения, даже от погоды. Никакой специальной подготовки у цензоров нет. Обычно это жены, сестры, племянники сотрудников. Чаще всего женщины — самые обычные «тетки».

Они просто сидят и просматривают письма. И все может зависеть от служебного рвения или наличия проверки. Могут вычеркнуть самое невинное, а могут пропустить все подряд — даже то, что заключенный написал по неосторожности.

— Есть ли полный список того, что писать нельзя?

— Формально есть правила внутреннего распорядка. Основное: нельзя переписываться о своем уголовном деле. Запрещены карты, фотографии окрестностей тюрьмы, зашифрованные послания, тексты на иностранных языках — все, что может помочь побегу.

Абсурды доходят до смешного. «Остров сокровищ» могут не пропустить — там же нарисована карта. Книги с автографом — тоже риск: вдруг там зашифрована «долгота и широта передатчика НАТО».

В тюрьме вообще масса странных запретов. Нельзя карты, спиртное, колюще-режущее, наркотики — понятно. Но сигареты при этом разрешены. А вот эротика и порно — под строгим запретом. Я 17 лет занимаюсь тюрьмой и до сих пор не понимаю, почему так.

Обсуждают ли в колониях политику?

 

— Конечно, обсуждают.

— А могут за такие разговоры наказать?

— Смотря как именно разговариваешь. Но да, и начальство, и суды за это наказывают. Вспомним Алексея Горинова или Азата Мифтахова: они обсуждали с сокамерниками программу «Время». У Горинова была запись, а Мифтахова сдал его же «лучший тюремный друг», с которым он сидел. Это все было спровоцировано.

Вообще бывают и курьезные истории. В одной колонии в Поволжье обычный заключенный очень хотел выйти по УДО. Участвовал во всей самодеятельности, рисовал плакаты, стенгазеты. И сочинил песню к празднику — к 1 Мая или ко Дню Победы, что-то в этом духе. Песня была про то, как дерутся два Владимира: один хороший, другой плохой. Ни фамилий, ни стран. И за это он получил плюс четыре года «за антивоенные фейки» [вероятно, речь о Виталии Борисове из Чувашии, за песню о двух Владимирах он получил штраф в 30 тыс. руб. Редакция «7х7» не нашла информации о добавленном сроке заключения].

— Я правильно понимаю, что разговоры о политике иногда провоцирует само начальство?

— Не начальство, а оперчасть. Это главная служба в системе. За границей, когда я рассказываю, люди не верят, думают, что я брежу. У них главные службы — медицинская, социальная, психологическая. А у нас — оперативная. И ее задача — разводить заключенных на разговоры, добывать «материал»: прибавлять сроки, «раскрывать заговоры».

Иногда это выглядит абсурдно: трое зэков договорились, что через 28 лет встретятся и ограбят банк. Вот уже «преступление раскрыто».

В конце 1980-х и 1990-х много говорили о «красных» и «черных» зонах. Есть ли они сейчас в России?

— Нет, давно уже нет. Остались только легенды. Перед войной еще пытались бороться с «зелеными зонами» — там смотрящими становились радикальные исламисты. Но и они сошли на нет сами по себе, не из-за борьбы. Сегодня все зоны одинаковые — серые.

Все это начало растворяться в начале 2000-х. Совпадение или нет, но примерно тогда пришел Путин. К этому времени частный бизнес уже окреп, и начальство стало оформлять все промзоны как предприятия: на жену, на родственников, на кого угодно. Рабский труд остался, только прибыль пошла в другие карманы.

Заключенные начали жаловаться — работают в три смены, без выходных и отпусков, за копейки. Начальство всегда может откупиться от проверок, но не от всех — слишком дорого. Тогда нашли выход — задействовали блаткомитет. Смотрящий следит, чтобы жалоб не было. Если кто-то жалуется родственникам или адвокатам, его ждет жестокое наказание.

За «тишину» смотрящие получают привилегии: общак, игры, спиртное, телефоны. Так и произошло слияние «красного» и «черного»: преступники и администрация стали работать вместе.

Почему медицина в тюрьмах такая ужасная?

 

— Ужасное все, и медицина в том числе. Просто медицина сильнее всего бьет по жизни.

Во всех зонах есть медсанчасти, оборудование бывает очень хорошее. В Харпе, например, несколько лет назад действительно был отличный медкабинет. ФСИН закупает дорогие препараты, в том числе для ВИЧ-терапии. Но что толку? Врачей нет. Человека могут посадить, а терапию дадут через полгода — когда у него уже полностью изменился гормональный фон. То, что прописано, в лучшем случае бесполезно, чаще — вредно.

Врачей нет из-за нищенской зарплаты. Кто поедет работать в колонию под Кунгуром, если и в обычной больнице врачей не хватает? В итоге туда идут люди со специфическими наклонностями.

— Правильно ли я понимаю, что руководство колонии вообще не заинтересовано в хороших врачах? Есть он или нет — какая разница, заключенные ведь «не до конца люди»?

— Конечно, не заинтересованы. Посмотрите на показатели ФСИН: там есть все — количество побегов, обеспеченность мылом, прибыль. Первый и главный показатель — сколько колония приносит денег.

А вот процента повторной преступности, то есть показателя, насколько человек исправился, нет. Человеку помочь, исправить его природу — в системе это не цель. Поэтому жив он или умер — для отчетности значения не имеет.

Какие колонии жестче — мужские или женские?

 

— Женские, конечно. Там все гораздо суровее. У мужчин есть тюремная иерархия, «блаткомитет», свои правила. У женщин этого нет, и каждая хочет только одного — скорее домой: к детям, к матери, к любимым. Поэтому в женских колониях почти не бывает бунтов: объединиться невозможно, каждая ждет подвоха и боится подставы. За любую мелочь сдадут — отсюда атмосфера страха и подозрительности.

В мужских колониях запрещенные предметы все равно проникают: телефоны, интернет, алкоголь, наркотики. В женских — почти ничего. Там просто не рискуют: обязательно найдется та, кто донесет. Боишься не только начальства, но и соседку по камере. Даже «семейница» — человек, с которым делишь посылки и трудности — может оказаться небезопасной.

Кто такие «обиженные» в российских тюрьмах и почему эта кастовость до сих пор существует?

 

— «Обиженные», они же «петухи», «угловые», «отдельные» — низшая тюремная каста. Появилась она в ГУЛАГе. До этого в тюрьмах были гомосексуалы, но это никого особенно не смущало.

Важно: если мужчина вступает в половую связь с активной позиции — он «мужик». Если позволяет доминировать над собой — становится «обиженным». Это вообще главная логика российской тюрьмы: сила и доминирование. Поэтому туда попадают и люди, никак не связанные с гомосексуальностью. Например, «крысы» — те, кто крадет у соседа конфету из тумбочки. Поймали на мелкой краже — и все, ты в низшей касте. Вернуться назад нельзя: у тебя не берут вещи, тебя обходят. Еще «обиженными» делают мужчин, которые открыто говорят, что делают женщине кунилингус. Это считается «унижением», значит, ты не доминируешь.

Почему это живо до сих пор? Хотя многие тюремные традиции исчезли — «сучьи войны», «вечер в хату», АУЕ* — кастовость остается. Это одна из главных скреп, построенная на доминировании. 

Сколько сейчас зон в России и что будет с ними через десять лет?

 

— Это тайна за семью печатями. Известно, что закрыли около сотни зон, но сколько именно передали Минобороны — непонятно. Когда туда отправляют военнопленных, колонию оформляют на Минобороны, но не всегда. Любые данные о заключенных сейчас — государственная тайна. Если мы знаем количество зон, можно подсчитать и число сидящих, а это скрывают особенно тщательно.

После мобилизации, [вербовки в] ЧВК «Вагнер» и другие частные военные кампании зоны опустели, многих вывезли на фронт. Из-за этого часть колоний закрылась. Но при этом власти объявили о строительстве 38 «супертюрем». Деньги выделили, а кирпича так нигде и не положили.

Появились и новые идеи: ФСБ продвигает концепцию «своих» тюрем, в том числе для несовершеннолетних. Уже больше 200 подростков в списке Росфинмониторинга, только за сентябрь добавилось 46. КГБ старались не трогать детей, а теперь это целая политика. Значит, будет новое управление ФСБ по тюрьмам, еще одно — по детям. Классическая история: расширение полномочий и бюджета.

Но попасть в эти колонии смогут далеко не все. Туда будут сажать только тех, кто реально интересен ФСБ. Пример — «Лефортово»: формально оно то ФСБшное, то нет, но суть одна. Там есть даже закрытый переход прямо из здания управления. В «Лефортово» адвокат еще может попасть, но в новых ФСБшных тюрьмах доступ, думаю, будет перекрыт. И вместо дубинки там будут применять психотропные вещества.

Посмотрите, кто там сидит: братья Магомедовы, Михаил Абызов, полковник Захарченко, генерал Дрыманов — богатые люди, с которых требуют деньги. Их же не будешь просто бить дубинкой. Здесь нужны другие методы.

Возможно ли государство без тюрем?

 

— Конечно. Но надо понимать: тюрьмы появились не для преступников, а для врагов государства. Одно племя напало на другое — куда девать пленных? Посадили в яму. В Средние века воров и убийц убивали сразу: ставили клеймо, отрубали руку. Никто не тратил деньги на содержание. А в Бастилии или Тауэре сидели в основном политические противники, «враги короны».

Для обычных преступников идея тюрем утвердилась лишь с XVIII века. До этого воров забривали в армию или просто карали на месте. И если посмотреть статистику сейчас: 18% женщин и 27% мужчин сидят за насильственные преступления. Все остальное — ненасильственное, и это можно корректировать без лишения свободы.

Даже среди «насильственных» очень много случаев самообороны. А там, где действительно есть опасные люди — убийцы, насильники, каннибалы, — часто это вопрос медицины. Нужны спецклиники, а не колонии. Изоляция, да, но медицинская.

Есть и здоровые, но крайне опасные преступники — как Брейвик [норвежский ультраправый неонацист, организовал взрыв в центре Осло в 2011 году]. Их, конечно, надо изолировать, но это небольшие тюрьмы с особым режимом, а не гигантская система. Все остальное можно решать без тюрем.